Меня давно возмущают современные мифы об Отечественной войне. Чем дальше мы отдаляемся от Победы, тем более лживыми мифами обрастаем. Я неоднократно собирался что-либо написать чтобы развенчать мифы, но Бог не дал мне такого таланта. Тем не менее я нашел очень интересный сайт
http://liewar.ru/component/option,com_frontpage/Itemid,1/ на котором можно найти, наверно, ответ на любой миф. С него и начну перепечатывать материалы. Сегодня о великом асе - Хартмане.
Трусливый
рыцарь Рейха
Война:
спорт или работа?
Вернемся
к книжке «Эрих Хартман — белокурый рыцарь Рейха» американцев Р.Ф. Толивера и
Т.Д. Констэбла. Эта биография официально лучшего аса той войны (352 победы),
надиктованная им самим, заставляет по-иному взглянуть на некоторые аспекты
войны в воздухе.
В
предисловии американцы хвалят Хартмана: «Источники
силы Эриха Хартмана — …воспитание в духе свободы, естественное мужество... Он
был отличным спортсменом и приверженцем честной игры… Его религией была
совесть… Таких людей можно назвать религиозными. Или вы можете назвать их
джентльменами»172. В этой характеристике, в принципе нет ничего удивительного — и наши
летчики, знакомясь со сбитыми ими немцами, тоже отличали ненормальность
отношения немцев к войне как к спорту. Когда Андрей Сухоруков подробно расспросил
Н.Г. Голодникова о немецких летчиках-истребителях, то и тот отметил это:
«А.С.
Известно, что у немцев группа истребителей часто делилась на аса и его «команду
обеспечения и прикрытия». Насколько часто немцы применяли этот метод и какие,
на ваш взгляд, есть недостатки у этого метода ведения боя?
Н.Г. В
первую половину войны немцы очень широко применяли тактику «один-два бьют, а
шестеро их прикрывают». Было такое и в конце войны, но значительно реже. Из
самых известных немецких асов, работающих с «группой прикрытия», у нас на
Севере был Мюллер*.
Потом,
когда Люфтваффе стали испытывать серьезную нехватку истребителей, то они от
этого метода были вынуждены отказаться. Уж очень он затратен по количеству
задействованных машин. Ведь летчики, занятые на прикрытии аса, уже ничего
другого делать не могут.
Вот
атакуют они наши «бомберы», мы, естественно, прикрываем. Мы когда поопытнее
стали, с группой прикрытия уже не связывались, а сразу организовывали атаку на
аса. И тут же вся его команда бросает бомбардировщики и атакует нас, а нам
только это и надо. Наша-то основная задача «бомберов» прикрыть, и получается,
что немцы своей тактикой сами помогают нам ее выполнить. Конечно, личный счет
таким методом, с помощью команды, можно «настрелять» астрономический, но с
точки зрения стратегии этот метод порочен.
Вообще-то
этот метод можно применять, но только если у тебя серьезное численное
превосходство, точно так же как и свободную охоту. Мы ведь тоже под конец войны
стали много на свободную охоту летать, у нас было численное преимущество, и мы
могли себе это позволить. Идем четверкой, как правило, на бреющем полете. Уже
знали, где коммуникации проходят, где транспортные самолеты летают. Подходим,
ударили и сразу уходим. Когда нас мало было, на свободную охоту не летали.
А.С.
Скажите, Николай Герасимович, а 1942 году хоть какие-то слабые стороны немецких
летчиков-истребителей были?
Н.Г. Вот
таких, чтоб в глаза бросались, не было. Очень расчетливые были, не любили
рисковать. Сбивать очень любили. Они этим зарабатывали.
А.С. Это
недостатки?
Н.Г.
Часто да. Нам тоже за сбитые платили, но у нас заработок на последнем месте
стоял, а у немцев не так… Сбил — получи «денежку», баки подвесные не сбросил —
тоже заработал.
А.С.
Вообще баки не сбрасывали?
Н.Г. Да,
было такое. Нас несколько раз атаковали немецкие истребители с несброшенными
подвесными баками, и мы не могли понять, почему перед атакой летчик баки не
сбросил? Потом пленные объяснили, что за привезенные обратно баки летчику
чего-то выплачивают — то ли их полную стоимость, то ли ее часть. Вот так они и
бои вели, чтоб наверняка сбить, а самому целым остаться.
А.С. А
что в этом плохого?
Н.Г.
Часто, чтобы бой выиграть, надо сильно рискнуть и переломить бой в свою
сторону, а немцы рисковать не любили. Они если чувствовали, что бой равный или
только начинает не в их пользу складываться, то предпочитали из боя выйти
побыстрее.
А.С. Ну,
правильно. В следующий раз верх возьмут.
Н.Г. Тут
уж когда как — раз на раз не приходится. Есть такие бои, где надо драться до
последнего, никакого «следующего раза».
А.С. Ну,
например?
Н.Г.
Защита объекта или конвоя от атаки бомбардировщиков, прикрытие своих
«бомберов». Здесь умри, а прикрытие обеспечь, без всякого «следующего раза».
И
все-таки был у немецких летчиков-истребителей один крупный недостаток.
Серьезный, на мой взгляд, недостаток. Могли немцы в бой ввязаться, когда это
совсем не нужно. Например, при прикрытии своих бомбардировщиков. Мы этим всю
войну пользовались: у нас одна группа в бой с истребителями прикрытия
ввязывалась, на себя их отвлекала, а другая атаковала бомбардировщики. Немцы и
рады — шанс сбить появился. «Бомберы» им сразу побоку и плевать, что другая
наша группа эти бомбардировщики бьет, насколько сил хватает.
А.С. Не
думал, что у немцев прикрытие так халатно было поставлено.
Н.Г. Ну,
а как бы мы на «харрикейнах» немецкие бомбардировщики сбивали? Прикрывали бы их
по-нашему, мы бы до их «бомберов» не добрались. Вообще у меня сложилось
впечатление, что бомбардировщики не были приоритетны в Люфтваффе. Там приоритет
был за истребителями и разведчиками. Одним невероятная свобода действий, другим
самое лучшее прикрытие. А бомбардировщики — это так, утюги. Мол, у них стрелки
есть — отобьются, а не отобьются — сами виноваты. Формально, немцы свои ударные
самолеты прикрывали очень сильно, но только в бой ввяжутся, и все — прикрытие
побоку. Довольно легко отвлекались, причем на протяжении всей войны. А в начале
войны немцы в такие отвлекающие бои ввязывались невероятно легко, поскольку
наши истребители всегда были в меньшинстве и по ТТХ наши машины уступали. То
есть шанс сбить кого-нибудь у немецких летчиков был большой. Они и рады были в
любой бой ввязаться, только повод дай. Видно, очень хорошие деньги за каждый
сбитый платили. Меня эта легкость до сих пор удивляет.
А.С. А
как действовали у нас на прикрытии бомбардировщиков?
Н.Г. У
нас группе непосредственного прикрытия ударных самолетов, бомбардировщиков или
штурмовиков, всегда задача ставилась строго определенным образом. Мы должны
были не сбивать, а отбивать. Прикрытие — основная задача.
У нас правило такое было, что лучше никого не сбить и ни одного своего
«бомбера» не потерять, чем сбить трех и потерять один бомбардировщик. У нас за
потери у бомбардировщиков или штурмовиков с истребителями прикрытия разбирались
очень серьезно. Если хоть один бомбардировщик сбили, то назначается целое
расследование: «Как, где и почему сбили? Кто допустил, что его сбили?» И т.д. У
немцев, судя по всему, такого не было, видать, совсем другое отношение к этим
случаям было, поскольку они всю войну свои бомбардировщики бросали, если шанс
сбить появлялся.
А.С.
Скажите, а был приказ о том, что при невыполнении боевой задачи
бомбардировщиками истребителям прикрытия боевой вылет не засчитывался?
Н.Г. Нет,
такого не было. Был приказ, по которому истребители прикрытия строго
наказывались, если они потеряли бомбардировщики. Это было. Вплоть до суда. У
нас в полку не было случаев, чтоб мы бомбардировщики бросили, но бывало,
«бомберы» сами отрывались. Немцы тоже не дураки. Одна группа нас боем вяжет, а
другая выжидает. «Бомберы» уходят на максимальной скорости, а мы пока
туда-сюда, пока одного, другого отбил, все — уже догнать бомбардировщики не
можем. Ну, а как только бомбардировщики от группы прикрытия оторвались, то
сразу становятся хорошей добычей для истребителей противника. В этом случае мы
по радио призывали уменьшить скорость всей группы бомбардировщиков, чтобы
истребители заняли свои места. Со временем мы взаимодействие с
бомбардировщиками наладили очень хорошее и такие случаи отставаний стали
редкостью. Научились и с летчиками бомбардировщиков взаимодействовать — стали
они требуемую скорость выдерживать, и со стрелками — кто какую полусферу
защищает. Обычно делали так: мы защищаем верхнюю полусферу, стрелки — нижнюю.
Немцы пытаются атаковать сверху — мы их гоним. Они вниз и снизу — их стрелки
поливают. Они вверх — там их снова мы встречаем. Хорошо получалось.
А.С.
Николай Герасимович, вот у вас проскочило, что к концу войны немецкие летчики
часто откровенно пренебрегали своими обязанностями по прикрытию войск и
объектов. В чем это выражалось?
Н.Г.
Например, прикрываем мы штурмовики. Появляются немецкие истребители, крутятся,
но не атакуют, считают, что их мало. «Илы» обрабатывают передний край, и немцы
не нападают, концентрируются, стягивают истребители с других участков. Отходят
«илы» от цели, вот тут и начинается атака. К этому времени немцы
сконцентрировались и заимели численное превосходство в три раза. Ну, а какой в
этой атаке смысл? «Илы»-то уже отработали. Только на личный счет. И такое было
часто.
Немцы
могли вот так прокрутиться вокруг нас и вообще не атаковать. Они ж не дураки,
разведка у них работала. «Красноносые «кобры» — 2-й ГИАП ВМС КСФ. Ну что, они
совсем безголовые с элитным гвардейским полком связываться? Эти и сбить могут.
Лучше дождаться кого-нибудь попроще. Очень расчетливые.
А.С.
Николай Герасимович, на ваш взгляд, чем объясняется такая тяга немецких
летчиков к увеличению личного счета?
Н.Г. Для
нас такое было в диковину. Знаешь, когда Мюллера сбили, его ведь к нам
привезли. Я его хорошо помню: среднего роста, спортивного телосложения, рыжий.
Удивило то, что он был всего лишь обер-фельдфебелем, это-то при больше чем 90
сбитых! Еще, помню, удивился, когда узнал, что его отец простой портной. Так
вот, Мюллер, когда его спросили о Гитлере, заявил, что на политику ему
наплевать, собственно к русским он никакой ненависти не испытывает, он
«спортсмен», ему важен результат — настрелять побольше. У него группа прикрытия
бой ведет, а он, «спортсмен», захочет — ударит, захочет — не ударит. У меня
сложилось впечатление, что многие немецкие летчики-истребители были вот такими
«спортсменами». Ну и опять же — деньги, слава.
А.С. Ну
допустим, немецкие летчики-истребители — спортсмены, для них война была
разновидностью спорта. Чем война была для наших летчиков, для вас лично?
Н.Г. Для
меня лично тем же, чем и для всех. Работа. Тяжелая, кровавая, грязная, страшная
и непрерывная работа. Выдержать которую можно было только потому, что Родину
защищаешь. Спортом тут и не пахнет»23.
С
исключительным уважением к советским летчикам-истребителям пишет
летчик-штурмовик Г.М. Рябушко.
«Взаимодействие
штурмовиков и истребителей у нас в полку было отработано великолепно. Когда мы
подходили к цели, то уже точно знали, что наши истребители есть и над нами и
вокруг нас. В основном так бывало, что мы только по радио слышали, что идет
воздушный бой, а немцев даже и не видели. Уж когда истребителям совсем тяжело
приходилось, то только тогда они нам передавали: «Горбатые» уходите, мы
заканчиваем!» — значит горючее и боеприпасы у них на исходе. И мы тогда уже
старались лишнего захода не делать. Истребителям ведь в укор ставили потерю
штурмовика, ну и зачем ребят подставлять?
Летчики
народ такой, им подначить друга — хлебом не корми. Мы любили
братьев-истребителей дразнить. Слетаем на задание и истребителям вопрос: «Вам
боевой вылет записали?» — «Записали». — «Молодцы! А когда был бой?» Это у
штурмовиков каждый, подчеркиваю, каждый боевой вылет «с огнем и дымом», т.е.
атакой противника. А у истребителей? Воздушный бой на один вылет из пяти, а то
и реже. Мы это прекрасно знали, потому и подначивали, но это было совершенно
беззлобно, по-дружески. Мы четко знали, что в бою истребители наизнанку
вывернутся, сами подставятся, но штурмовиков сохранят. Бывало, что истребители
вместе с нами штурмовали (это если воздушного противника не было). Перед
заходом смотришь, в стороне пара истребителей пикирует, зенитки бьет. Понимали,
что, видать, ребятам было совсем тяжело бездельничать»23.
А вот
характерный эпизод из воспоминаний летчика редкой в ту войну специальности —
летчика разведывательно-корректировочной авиации Якова Ильича Борейко. Осенью
1943 года ему поставили задачу, которая «заключалась
в разведке перевозок войск по железной дороге от узловой станции Василевичи до
станции Хойники, среднее удаление которых от линии фронта 45 – 50
километров. Каждый день в течение недели разведчик ранним утром в одно и то же
время должен установить, сколько и каких эшелонов находятся на каждой станции и
перегонах между ними, в каком направлении движутся. Сведения докладывались в
письменном виде немедленно после полета, для чего была указана площадка в
районе штаба, на которую нужно было сбросить вымпел с данными разведки»173.
Эта
шаблонность разведки закончилась тем, чем и должна была закончиться, — на
шестом вылете немцы подловили Ил-2 лейтенанта Борейко. Но, как он вспоминает, «нас спасли от неминуемой гибели чужие истребители, прикрывавшие группу
штурмовиков, наносивших удар по противнику на Лоевском плацдарме. Они атаковали
пару FW-190, которая была сзади меня почти на дистанции открытого огня, а я в
это время ничего не мог предпринять — ни скорости, ни высоты не было. Всякие
маневры в таких случаях успеха не приносят, наоборот, сокращают дистанцию,
подставляют самолет в выгодном для истребителей ракурсе. Мы вскочили в гущу
штурмовиков и потом благополучно ушли по своему маршруту.
Вдруг
совершенно неожиданно ко мне пристроился Як, да так близко, что при открытом
фонаре я отчетливо видел лицо летчика, который постоянно покручивал пальцем у
виска и показывал, что нужно следовать за группой штурмовиков. Я, в свою
очередь, пытался изобразить, что мне нужно идти в другом направлении, что я не
его подопечный. Пантомима не получилась, он следовал со мной до площадки
сбрасывания вымпела и когда разобрался, что я чужой, сделал прощальное
покачивание и ушел. Лицо летчика запомнилось, и если бы представилась
возможность встретиться, я наверняка бы его узнал и поблагодарил за заботу,
спасшую нам жизнь»174.
Конечно,
во время войны было по-всякому, но то внимание, которое командование оказывало
ударным самолетам ВС РККА, не могло не сказываться и на поведении наших
летчиков-истребителей.
Я с
искренним уважением отношусь к немцам — поверженным противникам наших отцов и
дедов — с точки зрения их военных талантов и доблести. И если бы я не прочел ту
гнусность, что написали эти американцы, то я бы и к Хартману относился так, как
они о нем сказали в процитированном предисловии. Но я прочел их писания дальше
предисловия, и Хартман предстал передо мною далеко не спортсменом, а выдающимся
трусливым бандитом, который мог бы стать выдающимся асом, но не стал им.
Такую
характеристику непросто объяснить, и я вынужден буду сначала описать ряд
обстоятельств, которые, казалось бы, не имеют прямого отношения к этому
вопросу. Дело в том, что ведь у нас сегодня на 180° изменена мораль. В начале
января 1999 г. подлый суд Москвы осудил на 4 года лагерей и принудительное
лечение в психушке Андрея Соколова — русского патриота 20 лет. На судебно-психиатрической
экспертизе врач задал ему вопрос — смог ли бы он отдать жизнь за Родину?
Андрей, естественно, ответил утвердительно, и врачи записали в заключении:
«Склонен к суициду», т.е. к самоубийству. А что — с точки зрения скотов, а не
людей, смерть за Родину — это действительно самоубийство.
Так и с
Хартманом. Летом 1944 г. он, уже известный ас (250 побед), удирал от
преследовавших его американских истребителей и, не долетев 6 км (полминуты) до
своего аэродрома (где его прикрыли бы зенитные орудия), он выпрыгнул с
парашютом из совершенно исправного самолета. Попробуйте сказать, что он
струсил, и толпа скотов, считающих смерть за Родину самоубийством, немедленно
объявит, что он не трус, а умный человек, знающий, что жизнь дороже любой
«железки».
Правда,
скотам я все равно ничего не объясню, но попробую обойтись без подобных
примеров.
Итак,
почему Хартман мог бы стать выдающимся летчиком?
Во-первых,
он с самолетом составлял одно целое. Еще в детстве мать брала его в полеты, а в
14 лет он уже был планеристом. Он утверждал, что для него самолет, как
автомобиль, в воздухе его голова не была занята мыслями об управлении самолетом
— тело само им управляло. Во-вторых. Он имел уникальную и очень ценную для
летчика особенность — сверхострое зрение. Советские тактические наставления
требовали, чтобы в улетающей на боевое задание группе самолетов был хотя бы
один летчик с таким зрением, поскольку, как это утверждал сам Хартман: первый
увидел — наполовину победил. Японцы специально заставляли своих летчиков часами,
до изнеможения тренировать глаза, и некоторые достигали совершенства: могли
днем увидеть на небе звезды. А Хартман острым зрением обладал от природы.
Вот эти
два качества могли бы сделать из него летчика, которого можно было бы назвать
выдающимся.
Теперь
перейдем к более сложному вопросу — о его трусости. Повторим главное
обстоятельство. Военная авиация существует для того, чтобы уничтожать наземного
противника. Ее главные самолеты — бомбардировщики. Они выполняют главную задачу
— обеспечивают победу в боях, которые ведут наземные войска. Истребители
защищают свои бомбардировщики от истребителей противника и не дают вражеским
бомбардировщикам бомбить свои войска — в этом их боевая задача. И, как вы
только что прочли у Голодникова и остальных, советских летчиков-истребителей
могли и под суд отдать, если они бросили бы свои бомбардировщики. В этом плане
интересен маленький эпизод из воспоминаний Т.П. Пунева:
«В конце
войны нас часто прикрывали полки из Сибири с невоевавшим летным составом (их
перебросили, видимо, для получения боевого опыта), с ними были проблемы — то
они от нас отстанут, то потеряют. Это от недостатка опыта. Увлекающиеся ребята
были. Больно хотелось им кого-нибудь сбить. Бывало, отвлечет их одна группа,
свяжет боем, а другая в это время нас атакует.
Лирическое
отступление. Мы стояли в Кракове и к нам пришел вот такой новый полк из Сибири
на Ла-5. Все ребята молодые, без опыта. Ну, значит, знакомят нас друг с другом,
ходим мы к ним в части, а они к нам. Ходят они по нашей стоянке (а у нас полк
был элитный), у нас на самолетах обязательно то лев, то тигр нарисованы. У меня
был «лев в прыжке». Так вот, ходят они по нашей стоянке и видят звезды
нарисованные: «А это что?» — «Как что? Самолеты сбитые!» — «Как сбитые?! Бомбером?!» — «Да элементарно, пулеметами». Ходили-ходили, вдохновились истребители,
что уж если «бомберы» немцев сбивают, то им сам Бог велел. Мы им говорим:
«Завтра летим, вы уж смотрите, это дело серьезное». Все им рассказали, где и
кто должен идти, где непосредственное прикрытие должно располагаться, где
ударная группа и т.д. В общем — все.
На второй
день полетели. Понимаем — дурни! Летим уже над фрицевской территорией, так он
под самое крыло подлезает и показывает большой палец: мол, «Здорово!»
Радиомолчание, только рукой ему машешь: «Иди отсюда!» Потом начали бить
зенитки. Только мы истребителей и видели! Наступает самый важный момент, потому
что как только перестанут бить зенитки, тут же следует атака немецких
истребителей. Тут же! Как уж они договаривались, не знаю, но взаимодействие немецких
зенитчиков и истребителей было великолепным. Так было и на этот раз. «Мессера»
— в атаку, а наших щелкоперов — никого! Прилетаем мы домой, собираем экипажи:
«Ну пошли!» Пришли к истребителям и устроили им мордобой и выволочку,
натурально»23.
Помимо
защиты своих ударных самолетов, советское командование жестко наказывало
истребителей и за то, что те дали отбомбиться немецким самолетам. А прочитав
биографию Хартмана, который все время воевал только в 52-й эскадре (JG-52),
приходишь к выводу, что как только он стал асом, то боевые задачи ему вообще
перестали давать. Как в отношении других асов — понять сложно. Возможно, это
зависело от них самих: имеет мужество — выполняет боевую задачу, не имеет —
просто свободно охотится.
Но кроме
асов в этой эскадре были и, так сказать, простые летчики, которые вряд ли могли
отказаться от выполнения боевой задачи, — они летали сопровождать на бомбежку
свои бомбардировщики, они атаковали советские бомбардировщики, которые бомбили
немецкие войска. И они гибли в больших количествах. Вот, скажем, те же
американцы пишут о боях под Курском: «Эрих
летал очень часто. Каждый день гибли его товарищи. В тот же день, когда
разбился Крупински, погибли еще 5 пилотов, или треть эскадрильи»175. Это
было 5 июля — в день начала Курской битвы. Третья авиагруппа 52-й эскадры, в
которой летал Хартманн, помимо Крупински, потеряла еще двух асов, а всего за
этот день она потеряла 10 самолетов и 6 летчиков176 из 40. А в первой авиагруппе командира группы аса майора И. Визе за этот
день сбивали 5 раз, но он благополучно садился на вынужденную. Через неделю в
первой авиагруппе 52-й эскадры уже было сбито половина пилотов, 9 погибли и
деморализованное подразделение 12 июля отвели в тыл на переформирование177.
Хартману, как «свободному охотнику» было неизмеримо легче и безопаснее.
Во всей
книге есть всего два момента, которые можно счесть за то, что Хартману дали
боевое задание, и в обоих эпизодах он уклонился от его исполнения.
Первый
раз это эпизод боев под Курском. Командир группы Храбак поставил Хартману
задачу: «Основной
прорыв здесь. Пикировщики Руделя зададут им жару. Защита пикировщиков и
уничтожение русских истребителей является вашей главной задачей»178. Хартман
чихнул на «главную задачу» и даже не пытался ее исполнить. Он нашел штурмующие
Ил-2, которые во время штурмовки рассыпают строй и становятся уязвимыми,
незаметно подкрался к ним и атаковал. (И был сбит.)
Во втором
эпизоде ему дали задачу не допустить бомбежки румынских нефтепромыслов
американскими бомбардировщиками. Но те летели в плотном строю, и Хартман
струсил их атаковать. Он напал на истребители сопровождения, не заметившие его
и летевшие с дополнительными подвесными баками. На второй день он опять струсил
атаковать бомбардировщики, но и американские истребители были начеку и загнали его
до прыжка с парашютом, о котором я упомянул выше.
Во всех
остальных эпизодах книги Хартман — свободный охотник и нападает только тогда,
когда его безопасность более-менее гарантированна (о способе обеспечения этой
безопасности — ниже).
Еще
момент. На Западе немецкие истребители заставляли делать то, чего боялся
Хартман, — атаковали строи американских и английских бомбардировщиков. Так вот,
Хартмана дважды пытались перевести на Запад, но он дважды от этого уклонялся,
хотя и заявлял своим биографам, что ему «мысль,
что бомбардировщики союзников летают над Германией днем и ночью, причиняла
боль»179. Но ни эта «боль», ни то,
что его родители и жена днем и ночью сидят в подвале под американскими бомбами,
ни соблазн пересесть на реактивный истребитель его, уже кавалера Рыцарского
Креста с Дубовыми Листьями, Мечами и Бриллиантами, не заставили поменять свой
статус «свободного охотника» Восточного фронта на возможность сбивать
бомбардировщики союзников над родным домом.
Штаб не подтверждает
Отвлечемся
на время от бомбардировщиков. Хартман летал практически исключительно над
территорией, занятой немецкими войсками. Немецкие источники утверждают, что был
приказ не посылать асов за линию фронта, да это подтверждается и биографией —
из 14 вынужденных посадок Хартман только одну произвел на территории, занятой
советскими войсками, и то — нечаянно. Факт того, что Хартман летал только над
своими войсками, в наших рассуждениях важен.
Вернемся
к бомбардировщикам. Победы Хартмана заносились в его летную книжку с указанием
даты и типа сбитого самолета. Но сохранилась только первая летная книжка с
перечнем побед до 150-й. Вторую книжку с победами от 151-й до 352-й якобы
украли американцы, которые тщательно ограбили Хартмана (сняв с него в том числе
и наручные часы)*,
когда он после капитуляции полез сдаваться к ним в плен. Поэтому последние 202
его победы биографы восстановили по другим источникам. Толивер и Констэбл
пишут: «Данные об остальных победах
Хартмана взяты из дневника JG-52 или его писем Урсуле Петч»180невесте,
а потом жене Хартмана). У меня сразу вопрос: а почему так сложно? Дневник
боевых действий эскадры JG-52 — это официальный документ. Работники штаба
получают награды от числа сбитых эскадрой самолетов, и можно быть на 100%
уверенным — они не забыли занести в дневник ни единого из сбитых Хартманом самолетов.
К чему нужны его хвастливые письма невесте? А вот к чему. Взгляните на таблицу
из книги Толивера и Констэбла.
Победа
|
Дата
|
Тип
|
151-153
|
15.12.43
|
|
154-156
|
18.12.43
|
|
157-159
|
20.12.43
|
|
160
|
3.01.44
|
|
161
|
6.01.44
|
Аэрокобра
|
162
|
6.01.44
|
Аэрокобра
|
163-165
|
9.01.44
|
|
166-168
|
16.01.44
|
|
169-172
|
17.01.44
|
|
173-176
|
23.01.44
|
Ла-7
|
177
|
24.01.44
|
Ла-7
|
178-183
|
30.01.44
|
|
184-185
|
31.01.44
|
|
186-190
|
1.02.44
|
|
191
|
3.02.44
|
|
192
|
4.02.44
|
«Аэрокобра»
|
193-202
|
2.03.44
|
|
203
|
23.04.44
|
|
204-205
|
25.04.44
|
|
206-207
|
26.04.44
|
|
208
|
3.05.44
|
|
209
|
4.05.44
|
|
210-215
|
5.05.44
|
|
216-221
|
7.05.44
|
|
224-225
|
21.05.44
|
|
226-228
|
29.05.44
|
Ла-7
|
229-231
|
31.05.44
|
«Аэрокобра»
|
232-237
|
1.06.44
|
|
238-239
|
2.06.44
|
|
240-243
|
3.06.44
|
|
244-250
|
4.06.44
|
Як-9
|
251-256
|
5.06.44
|
|
257-261
|
6.06.44
|
|
262-266
|
24.06.44
|
«Мустанги»
|
267-290
|
26.06-23.08.44
|
|
291-301
|
24.08.44
|
«Аэрокобра»
|
302-306
|
27.10.44
|
|
307
|
8.11.44
|
|
308-309
|
8.11.44
|
|
310-311
|
12.11.44
|
|
312-313
|
15.11.44
|
|
314-315
|
16.11.44
|
|
316
|
21.11.44
|
|
317-322
|
22.11.44
|
|
323-327
|
23.11.44
|
|
328-331
|
24.11.44
|
|
332
|
5.02.45
|
|
333-346
|
6.02-27.02.45
|
|
347-351
|
4.04.45
|
|
352
|
8.05.45
|
Як-7
|
Как
видите, без писем Урсуле не обойтись, поскольку в дневнике боевых действий
эскадры JG-52 за Хартманом числится существенно меньше сбитых самолетов, чем он
оповестил о них невесту.
Анализ
дневника наводит на разные мысли, в том числе и что дневник — это документ
штаба, данные из которого шли не доктору Геббельсу для пропаганды, а
рейхсмаршалу Герингу для учета и оценки боевых возможностей ВВС РККА. Брехать в
этих данных вряд ли было разрешено (хотя наверняка брехали), а вот доктор
Геббельс брехать был обязан.
Отвлечемся.
Герой Советского Союза летчик штурмовика Ил-2 Григорий Максимович Рябушко
сделал за войну 111 боевых вылетов, лично сбил немецкий истребитель, но его
самого немцы ни разу не сбили. Андрей Сухоруков его спросил:
«А.С. Как
вы оцениваете надежность бронестекла, бронекорпуса?
Г.Р. На
мой взгляд, надежность брони высочайшая. Даже 20 мм снаряд из «эрликона» далеко
не всегда пробивал. Бывало, после боя начинаешь смотреть в тех местах, где
краска отлетела — е! — только вмятины да борозды. А простые пули из стрелкового
оружия — это для бронекорпуса вообще ничто. Но, попаданий от простых пуль было
относительно немного. В основном крупнокалиберные пули да малокалиберные
снаряды.
От
снарядов 20-мм авиационных пушек немецких истребителей бронекорпус тоже неплохо
защищал.
Но тут
надо учитывать, под каким углом попадал снаряд. Чем угол попадания был острее,
тем вероятность пробития брони становилась меньше. Истребители противника и
были опасны тем, что, атакуя сзади, подходили близко и начинали бить прямо в
задний лист бронекорпуса. Снаряды при такой стрельбе попадают в броню под
углом, близким к прямому, тут, конечно, броня не выдерживает, пробивается, а за
ней баки с горючим. Вот так.
Меня
как-то раз атаковал истребитель (как потом рассказали ведомые — Bf-109), когда
я выходил из пикирования. Дело было в Карелии в минутах 30 лета от аэродрома
Вибица, на котором мы базировались. Мы четверкой бомбили мост через речку, я
был ведущим звена. И вот иду вверх, уже выхожу из атаки, как вдруг резкий удар
в верхнюю броню, и это даже не взрыв, а такой звук интересный — как удар палкой
по пустому ведру с треском рвущегося металла. На какую-то секунду я потерял
сознание, но тут же очнулся и перевел машину в горизонтальный полет.
Осматриваюсь — все ведомые на месте, попробовал с ними связаться по рации — не
работает рация. Попробовал связаться со стрелком по СПУ — не работает.
Оглянулся назад — живой, чертяка! Продолжаю осматриваться — у меня решето из
плоскостей, левая стойка шасси выпала (прибор показал). Но двигатель работает
нормально. Чувствую, что-то течет по шее и по спине. Перехватил ручку левой
рукой, а правой потер, посмотрел — кровь. Оглядываюсь дальше — в верхней броне
рваная дыра. Начал шевелить головой — накатила боль — затылок, шея и спина. Но
летим потихоньку. Когда начали на посадку заходить, я рукой ведомым махнул —
садитесь первыми. Полоса была узкая, и я понимал, что если я сяду первым,
полосу займу, то ведомые уже не сядут. Стал на посадку заходить последним, даю
шасси и щитки на выпуск — не выпускаются. Сажусь «на брюхо». На выравнивании (а
это высота метра 1,5) потерял сознание, но приземлился. Как? Понятия не имею.
«Ил» сам сел. Что интересно, мой стрелок уцелел, не пострадал ни при атаке
«мессера», ни при посадке. А меня из кабины буквально выковыривали. Фонарь не
могли открыть — корпус от удара сильно деформировался и фонарь заклинило. Так
притащили здоровенный кол и только им смогли сдвинуть фонарь. Я этого не видел,
мне рассказывали. Я только в госпитале в себя пришел. В Беломорске. Провалялся
я там дней 25, а потом снова в полк, обратно воевать. Когда прибыл на аэродром,
мне сразу мой «Ил» показали. Его, конечно, сразу списали и как стащили его с
полосы, так и остался он лежать у границы аэродрома. «Иди, говорят, полюбуйся».
126 вмятин и пробоин от 20-мм снарядов и пулеметных пуль! И только один снаряд
сумел пробить броню, да и то в кабину проникло совсем немного осколков, хотя
снаряд разорвался почти у меня над головой.
Что
касается бронестекла, то и оно тоже было очень надежным. На меня раз в лобовую
атаку «мессер» зашел. Я как раз из пике выхожу и — оп! — вот он мне навстречу
стреляет, только огоньки сверкают. Настолько неожиданно все получилось, что я
даже на гашетки нажать не успел. Он проскочил и смылся (испугался, наверно,
больше моего). Перепутал штурмовик с кем-то. Обычно-то немецкий истребитель на
«Ил» в лобовую в жизни не зайдет. Так вот, влепил этот немец мне 20-мм снаряд в
лобовое стекло. Так оно все только трещинами пошло, такой «паук в паутине»
образовался. То же самое получилось, когда мне в лобовую броню снаряд от
«эрликона» попал — только трещины. Нет, броня на штурмовике вещь очень стоящая
и безусловно необходимая. Без брони штурмовика нет»23.
Заметим,
что три немецких летчика по результатам снимков фотопулемета отчитались в
сбитии Рябушко, хотя тот за войну ни разу не сел вне аэродрома. И Хартман, к
примеру, рассказал американцам байку о том, что в июне 1944 г. он, израсходовав
всего 120 патронов, сбил подряд три штурмовика Ил-2, которые штурмовали позиции
немецкой артиллерии, т.е. находились над немецкой территорией. И, наверное, эти
«Илы» у него и были записаны в той летной книжечке, которую украли американцы,
как 248, 249 и 250 сбитые самолеты181.
Но в
дневнике боевых действий JG-52 напротив записанных историками номеров сбитых
самолетов Хартмана 244 – 250 в графе «Тип» сбитого самолета одиноко стоит
«Як-9», реально зафиксированный штабом.
Объяснений
такой разницы американцы не дают, и поэтому причину этого надо отыскивать
самим. Все апологеты немецких асов с пеной у рта уверяют, что факт сбития немецким
асом самолета, который записан ему в летную книжку, тщательно проверялся и
подтверждался. Цитировать очень длинно, поэтому я апологетам перескажу своими
словами, как «проверялся» факт сбития Хартманом 301-го самолета. 24 августа
1944 г. Хартман слетал утречком на охоту и, прилетев, сообщил, что у него уже
не 290, а 296 побед над «иванами». Покушал и снова полетел. За этим полетом
следили по радиоразговорам, и Эрих не подвел — он по радио наговорил еще 5
побед. Итого стало 301. Когда он сел, на аэродроме уже были цветы, флаги,
гирлянда ему на шею (как у нас Стаханова из забоя встречали), а утром
следующего дня его вызвал командир JG-52 и сообщил: «Поздравляю! Фюрер наградил тебя Бриллиантами».182 И ни малейшего намека на то, что кто-то пытался проверить эту байку о
том, что он в один день и в двух боях сбил 11 самолетов. А в дневнике боевых
действий за 24 августа штаб записал ему только «Аэрокобру». Одну. И все.
В связи с
этим у меня возникает гипотеза. То, что 352 сбитых Хартманом самолета — это
брехня, по-моему, уже всем должно быть ясно. В его летную книжку записывали
все, что он придумает, или, в лучшем случае, те самолеты, по которым он стрелял
и что было зафиксировано фотопулеметом. Но точную цифру сбитых самолетов
немцам-то ведь надо было знать!
Поэтому
полагаю, что штаб JG-52 запрашивал у наземных войск подтверждения о сбитых
самолетах (ведь Хартман сбивал над своей территорией, и наземные войска могли
это подтвердить). Если сбитие подтверждалось, то наземные войска могли
подтвердить и тип самолета. Тогда сбитый самолет заносился в список, и этот
список штаба JG-52 посылался в штаб Люфтваффе. Но если сбития заявленного
самолета или его обломков никто не видел, то такая «победа» отсылалась только в
министерство пропаганды Геббельса. Я не вижу другого логичного объяснения.
Конечно,
могли быть накладки, скажем, подбитый самолет дотянул до своей территории, упал
в глухом месте, пехота не смогла определить его тип и т.д. И, наверное, Хартман
сбил больше, чем проставлено в дневнике JG-52, но все же… В дневнике штаба из
заявленных Хартманом 202 сбитых советских и американских самолетов ему
проставлено всего лишь 11! Правда, в одном случае тип самолета стоит во
множественном числе — «Мустанги». Хартман заявил их в этот день аж 5 штук. Даже
если их все добавить, то будет 15. Негусто из 202 заявленных побед, не так ли?
Это я погорячился, когда написал, что число побед Хартмана надо делить на 7,5.
Делить-то надо на 20!
Но это не
все, что из дневника боевых действий JG-52 можно выжать о Хартмане. Давайте
представим себя на его месте и полетим вместо него вдоль линии фронта. Каких
советских самолетов — бомбардировщиков или истребителей — мы встретим больше?
Хартман попал на фронт в 1943 г., а с начала 1942 года по 9 мая 1945 года наша
авиапромышленность произвела 44 тыс. истребителей и более 52 тыс. штурмовиков и
бомбардировщиков. Получили от союзников около 11 тыс. истребителей и несколько
более 3 тыс. бомбардировщиков. То есть, в общем количестве ВВС СССР
бомбардировщики составляли примерно 50%. Тут, конечно, есть нюансы, но они
взаимоисключающие: бомбардировщики чаще сбивались, поэтому в реальном строю их
в процентах должно быть меньше, чем построено; зато истребители в системе ПВО
были рассредоточены по всей стране и на фронте их было меньше. То есть, мы не
сильно ошибемся, если предположим, что на месте Хартмана при полете вдоль линии
фронта каждый второй встреченный нами советский самолет должен быть штурмовиком
или бомбардировщиком.
Более
того, урон немцам наносили именно штурмовики и бомбардировщики, следовательно,
нас не должно было бы удивить, если бы в списке тех самолетов, по которым
стрелял Белокурый Рыцарь, защищая свой Рейх, бомбардировщики составили 50%. А
истребители Хартман сбивал бы только те, которые мешали ему сбивать
бомбардировщики.
А что
было на самом деле?
В
дневнике боевых действий JG-52 в графе «Тип» сбитого самолета на все 202
«победы» Хартмана нет ни одного бомбардировщика. В его летной книжке из 150
внесенных туда самолетов бомбардировщики составили: Ил-2 — 5; Пе-2 — 4; А-20
«Бостон» — 1; По-2 — 2 машины. Итого: 12 бомбардировщиков из 150183,
что составляет 8%. Не 50%, как полагалось бы иметь настоящему рыцарю, а всего
8!
Новосибирские
исследователи очень скрупулезно исследовали боевую деятельность Александра
Ивановича Покрышкина, проанализировав его дневники, боевые документы полка,
воспоминания соратников, прочие источники, и пришли к выводу, что Покрышкин за
время войны уничтожил 116 немецких самолетов, сбив 94, подбив 19 и 3 сжег на
земле. Само по себе это количество меня не волнует, тем более что и сам
Покрышкин, чисто русский человек, не придавал ему значения и никогда никому не
собирался его доказывать. Русские никогда скальпов не снимали, ушей не отрезали
и количеством убитых врагов никогда не хвастались. В данном случае важен
расклад по типам самолетов, а его пропорция при любом количестве сбитых
сохранится.
Покрышкин
сбил 36 Ме-109 и 3 ФВ-190, хотя последние истребителями можно считать лишь
условно. Итого — 39 истребителей, или 41% от всех сбитых. Остальные —
бомбардировщики, штурмовики, разведчики и один самолет связи: Ю-87 — 23; Ю-88 —
18, Ме-110 — 4; Хеншель-129 — 1; Хеншель-126 — 4; «Шторх» — 1. Всего 51
самолет, или 54%. И четыре транспортных самолета Ю-52184.
Советский
Союз за 1941 – 1945 годы построил 11 202 бомбардировщика Пе-2, а Хартман всего
4 раза по ним стрелял за всю войну. Это отчего так? Ответ — это опасное дело
было Хартману не по плечу. А оно было опасное, летчик Пе-2 Т.П. Пунев
вспоминает:
«Т.П.
Пе-2 мог немецкому истребителю такое устроить, что мало не покажется. Элементарно.
Скорость у «пешки», конечно, поменьше, но великолепная маневренность и
возможность ведения всеракурсного огня шансы уравнивали. Огня штурманов и
стрелков немецкому истребителю следовало реально бояться, поскольку их
возможности его сбить были весьма велики, на мой взгляд, намного больше, чем у
их летчика сбить «пешку» огнем курсовых пулеметов. Поэтому, если одиночный
«мессер» или «фоккер» нападал на одиночную «пешку», то еще неизвестно было, кто
кого завалит.
На
«охоте» или разведке одиночная «пешка» уходила от истребителей довольно легко.
В пике скорость набрал, и только они нас и видели. Главное, засечь их вовремя.
Если же
ты их прозевал, то от пары истребителей на один Пе-2 можно было и отстреляться,
отбив им охоту нападать. Запросто. Хорошо обученный экипаж, не супер, а просто
хорошо обученный, на «пешке» большие шансы против пары истребителей имел.
Конечно,
если количество немецких истребителей было больше пары, то у одиночной «пешки»,
шансы от них уйти были невелики. В отличие от атаки бомбардировщиков в строю
одиночную «пешку» можно атаковать со всех сторон.
Летал я
как-то раз на «охоту» и «охотника» подловили. Дело было в 44-м, над Польшей.
Как они меня гоняли! Пара «мессеров». Оторвались мы от них, кончилось у них
горючее. Плюнули они на меня, сказали, видимо: «Черт с ним!» — и полетели
домой. Но заколебали они меня так, что мы забыли, где мы. Полная потеря
ориентировки. Заблудились откровенно.
А.С.
Какой из истребителей, «мессер» или «фоккер», считался более опасным?
Т.П.
«Фоккер». Он нес более тяжелое вооружение, он был быстрее. У меня сложилось
впечатление, что он вообще был получше «мессера». Только он поздно появился.
А.С.
Сколько обычно немецких истребителей использовалось для атаки девятки Пе-2?
Т.П.
Обычно от четверки до восьмерки. Иногда могло быть и больше, иногда меньше. Под
конец войны могли и в одиночку на девятку кинуться. В основном количество
немецких истребителей было кратно двум, поскольку основой строя немецкой
истребительной авиации была пара.
Если
бомбардировщик идет в жестком строю, где все друг друга прикрывают, то его
(бомбардировщик) может атаковать не больше двух истребителей, поскольку у них
(истребителей) ограничены направления атаки, т.е., сколько бы немцев не было, в
таком бою противник твоего экипажа — это конкретная атакующая пара. Ну, а
против пары Пе-2 хорошие шансы имел.
Большое
количество истребителей опасно тем, что способно атаковать много и часто. Не
успеешь одну пару отбить, уже вторая наседает, а тут уже и третья, и так без
конца. Не успел, «зазевался», и тебе кранты.
А.С. Для
того чтобы сорвать бомбометание девятки Пе-2 сколько нужно истребителей?
Т.П.
Много. Это потому, что надо сбить несколько бомбардировщиков.
Чтобы
сорвать бомбометание девятки бомбардировщиков, нужно сбить ведущего этой
девятки, а до него добраться можно только через ведомых. Это значит, что надо
сбить двух-трех ведомых, а они своего ведущего прикрывают изо всех сил,
поскольку штурман ведущего осуществляет основное прицеливание — это мозг
группы, он вычисляет удар. Этот штурман даже оборонительного огня не ведет —
целится. В случае с девяткой Пе-2 могу сказать, что там сбить ведущего вообще
превращается в проблему, поскольку оборонительные возможности «пешки» очень
высоки. Чтобы девятка Пе-2 ушла с курса, надо поразить не менее трех
бомбардировщиков. Сбить девятку с курса необычайно сложно.
А.С. А бывало,
чтобы у вас сбивали три самолета зараз?
Т.П.
Бывало и шесть, но это удовольствие немцы имели только в первые два года войны.
В конце
войны самое сильное истребительное противодействие мы имели при атаке
венгерских нефтепромыслов. Эти районы немцы прикрывали истребителями очень
здорово. Много их было. Там бывало, что за вылет мы теряли по две-три машины,
но ведущего — очень редко»23.
Свои
слова Тимофей Пантелеевич Пунев подтверждает собственной биографией. На Пе-2 он
совершил 43 засчитанных боевых вылета и 9 «возвратов», т.е. 9 раз вернулся на
аэродром с бомбами из-за неисправности самолета, либо потому, что цель была
закрыта, скажем, туманом и т.д. В половине вылетов его Пе-2 атаковали немецкие
истребители, члены его экипажа дважды были ранены, но его самолет ни разу не
был сбит. Зато он курсовыми пулеметами сбил два немецких истребителя. А у
нескольких экипажей его полка на счету было по 5 сбитых самолетов. Так что не
случайно на «боевом счету» Хартмана так мало «пешек».
А видя,
как воюют «асы», так же начинали воевать и остальные немецкие летчики, по
крайней мере, большинство из них. Давайте вернемся на Курскую дугу. В первый
период в небе над ней у немцев было абсолютное превосходство в воздухе. Это
отмечают и немецкие ветераны, и ругань советских наземных войск в адрес своей
авиации (истребителей) зафиксирована и в советских источниках. Это видно и по
цифрам.
На
северном фасе Курской дуги немецкий 8-й воздушный флот с 5 по 11 июля выполнил
8917 боевых вылетов, а противостоящая ему наша 16-я Воздушная армия — всего
6299. на южном фасе немецкий 8-й авиакорпус с 5 по 18 июля выполнил 15 114
боевых вылетов, а противостоящие ему 2-я и 17-я Воздушные армии — в сумме всего
12 597185.
Из
потерянных самолетов, судьба которых была известна, 2-я Воздушная армия
потеряла 73 бомбардировщика сбитыми немецкими истребителями и 75 сбили немецкие
зенитчики. Учитывая, что из них 124 самолета были штурмовиками Ил-2, которые
летают у земли и сильно подвержены огню многочисленных у немцев 20-мм зенитных
автоматов, то, казалось бы, так и должно быть. Но и из 129 сбитых истребителей
с известной судьбой 35 — сбиты немецкими зенитчиками186.
У 17-й
Воздушной армии такая же статистика: 64 самолета всех типов сбиты немецкими
истребителями и 68 — зенитчиками. Из 37 сбитых истребителей 9 сбито зенитным
огнем187.
То есть
немецкие истребители постоянно висели в воздухе, но потери от них не были
определяющими не только для нашей ударной авиации, но и для истребителей. Более
того, даже если наш самолет числился в сбитых немецким истребителем, то и в
этом случае дело без участия зенитчиков могло и не обойтись. К примеру, три
полка нашей 221-й бомбардировочной авиадивизии бомбили немцев с горизонтального
полета с «Бостонов» — американских бомбардировщиков, летавших на большой
высоте, плохо простреливаемой немецкими зенитками. Казалось бы, что у этой
дивизии основные потери должны быть от немецких истребителей. Но, как следует
из журнала боевых действий, из 35 потерянных самолетов 1 потерпел катастрофу
при взлете, 26 сбиты зенитной артиллерией над целью и 8 сбиты истребителями. Но
как! Скажем, капитан Маслиников «в районе
цели подбит ЗА. Уходил на свою территорию на одном моторе, добит ИА противника.
Один член экипажа выпрыгнул на парашюте». Или лейтенант Кондрашин «подбит ЗА, повторно атакован ИА. Вынужденная посадка в районе д.
Хмелевое. Три члена экипажа ранены, один пропал без вести». Или
капитан Кондрашов «подбит
ИА в районе д. Хитрово при уходе от цели. Совершил вынужденную посадку»188.
Конечно,
надо добивать подбитые зенитчиками самолеты, конечно, надо сбивать их даже
тогда, когда они уже отбомбились и уходят от цели, но если истребители только
этим и занимаются, то чего удивляться, что на Курской дуге «3-я танковая дивизия СС «Мертвая Голова» после нескольких налетов
советских штурмовиков в течение одного дня потеряла до 270 единиц боевой
техники: танков, «самоходок», бронетранспортеров. Чтобы избежать больших
потерь, немецким танковым частям пришлось перейти к рассредоточенным порядкам.
А это существенно затрудняло управление войсками и замедляло всякое
передвижение бронетехники»189.
И чего
удивляться, что там же немецкие бомбардировщики сбрасывали бомбы, не долетев до
советских войск, и делали это порою очень удачно. Скажем, 13 июля в 11 часов 20
минут неопознанная эскадрилья Хе-111 сбросила бомбы прямо на командный пункт
3-го танкового корпуса немцев. Погибло 5 офицеров (среди них командир 144-го
гренадерского полка майор фон Биберштайн и командир батальона 6-й танковой
дивизии кавалер Рыцарского Креста капитан Екель), 15 унтер-офицеров и 56
военнослужащих было ранено190.
Добавим к
этому уже сказанное — немцы всех асов Восточного фронта забирали на Запад
сбивать американские и английские бомбардировщики, но Хартман дважды от этого
ускользнул. Остается сделать вывод: Хартман как огня боялся атаковать
бомбардировщики! Боялся всего, что связано с реальным риском для жизни!
Бандит!
Так,
может, все немецкие асы-«охотники» были такими же «рыцарями», как и Хартман? Не
думаю, просто если у немцев и были настоящие рыцари, то они долго не жили, и
записать на себя столько сбитых самолетов, сколько это сделал Хартман, просто
не успевали. К примеру, Альфред Гриславски, у которого начинающий Хартман был
ведомым. Гриславски специализировался на сбивании наших Ил-2. Для этого ему
надо было прорваться сквозь строй наших истребителей и, преследуемому ими,
бросаться на пулеметы бортовых стрелков Ил-2. И Гриславски это делал. Он был
множество раз ранен, его постоянно сбивали. В один день его сбили 4 раза, он
выпрыгивал с парашютом или шел на вынужденную посадку, пехота привозила его на
аэродром, он садился в новый самолет и снова летел драться. Наконец он получил
тяжелое ранение и был списан со 133 победами. (Да и то, судя по всему,
липовыми.)
Хартман
так воевать боялся!
И страх
надоумил его на «собственную» тактику боя, которой он хвастается непрерывно,
хотя она является общей для всех немцев. Он учит (выделено им):
«Если вы
видите вражеский самолет, вы совсем не обязаны тут же бросаться на него и
атаковать. Подождите и используйте все свои выгоды. Оцените, какой строй и
какую тактику они используют. Оцените, имеется ли у противника отбившийся или
неопытный пилот. Такого пилота всегда видно в воздухе. Сбейте ЕГО. Гораздо полезнее
поджечь только одного, чем ввязываться в 20-минутную карусель, ничего не
добившись. Все вражеские пилоты увидят сбитый самолет, что окажет серьезное
психологическое воздействие»191.
Прокомментирую:
психологическое воздействие — вещь двоякая: храбрые от этого придут в ярость.
Эта его
тактика означала следующее. Он, напоминаю, был отличный пилот с особо острым
зрением и советские самолеты замечал с такого расстояния, когда они его увидеть
не могли. Заметив, куда они идут и в каком строю, он на большой высоте занимал
такую позицию, чтобы можно было напасть на истребители сопровождения сзади,
незаметно для них. Затем на большой скорости делал маневр, сближался и бил по
не заметившему его истребителю. А так как с радиосвязью у нас дело было
неважно, то подвергшийся нападению летчик не всегда мог предупредить товарищей.
Поэтому у Хартмана часто была возможность ударить еще по нескольким. Но как
только они его замечали, он немедленно удирал, а наши истребители, привязанные
к сопровождаемым бомбардировщикам, преследовать его не могли. А на большом
удалении он снова, незаметно для наших, маневрировал и снова получал
возможность удара. И всегда по истребителям! Ведь если прорываться к
бомбардировщикам, то наши истребители его заметят и атакуют. Хартман этого
боялся: он, как шакал, нападал только на отставших и только внезапно. Сохранить
свою паскудную жизнь для него было самым главным.
Он
считал, что изобрел магическую формулу войны:
«Эта
магическая формула звучала так: «Увидел — решил — атаковал — оторвался». В
более развернутом виде ее можно представить так: если ты увидел противника,
реши, можно ли его атаковать, захватив
врасплох; атакуй его; сразу после атаки отрывайся; отрывайся, если он заметил
тебя до того, как ты нанес удар. Выжидай, чтобы атаковать противника в удобных
условиях, не позволяй завлечь себя в маневренный бой с противником, который
тебя видит»192.
Заметьте,
ему даже не важно, какой силы противник, если он тебя видит — надо удирать.
Хартман, к примеру, хвастается таким боем. Он летел с ведомым у себя в тылу, и
на них напал одинокий Як. Хартман уклонился от удара, и они вдвоем попытались
Як сбить. Но тот пошел один и другой раз в лобовую атаку на белокурого рыцаря
Рейха. Хартман сначала уклонялся, а потом с ведомым попросту удрал, а когда Як,
потеряв их из виду, пошел домой, они догнали его, подкрались и сбили193.
Ну, спортсмен! Ну, рыцарь! Ну, джентльмен!
Представьте,
что некий тип из-за угла глушит прохожих, а если оглушить не удается, то сразу
же удирает. А потом заявляет, что так как он оглушил 352 человека, то является
чемпионом мира по боксу и какие-то там Покрышкин с Кожедубом, у которых едва по
60 побед нокаутом на ринге, ему и в подметки не годятся.
Причем,
когда Хартман диктовал свои мемуары американским придуркам, он, видимо,
веселился как мог. Всю книгу объяснял им, что его принцип — «ударил и убежал»,
что даже при двойном превосходстве в силах он удирал, но, когда ему
потребовалось объяснить, почему он трусливо пересел со своего разукрашенного
самолета на обычный, незаметного цвета, то он навесил американцам лапшу на уши
типа того, что русские, увидев его раскрашенный самолет, удирали и он никого не
мог сбить194. И американские придурки это старательно записали, а
сегодня и наши придурки Хартману поддакивают. Кстати, Андрей Сухоруков задал
Н.Г. Голодникову вопрос по поводу встречи Хартмана с Покрышкиным.
«А.С.
Эрих Хартман признался, что дважды уклонялся от боя с А.И. Покрышкиным. Нет,
право на время и место боя у Хартмана было, тут он приказа не нарушил, но
сейчас в отношении такого поступка Хартмана существует две точки зрения: 1-я —
Хартман струсил, а это никого не красит. 2-я — избежав этого весьма опасного
боя с непредсказуемым концом, Хартман поступил правильно, поскольку на других
участках фронта сбил множество советских самолетов, чем нанес противнику куда
больший урон, чем даже если б он сбил одного Покрышкина. На ваш взгляд, какая
точка зрения из этих двух правильна?
Н.Г. Тут
не может быть столь однозначных мнений, тут надо рассматривать ситуацию с двух
позиций. Первая. Если в воздухе встретились «свободные охотники», там «пара
против пары» или «шестерка против шестерки», то Хартман, безусловно, поступил
правильно. Скорее всего, внезапно атаковать Хартман не имел возможности (не тот
противник), а такая подготовка к маневренному бою, какую имел Покрышкин,
Хартману и не снилась. Вероятнее всего, уклоняясь от этого боя, Хартман просто
верно оценил свои силы и возможности. Не готов он был для такого боя. У нас
Сафонов несколько раз сбрасывал немцам вымпела, вызывая на бой любого из
немецких асов, хоть Мюллера, хоть Шмидта, да хоть кого. На И-16! Они ни разу
ему не ответили и ни разу в воздухе, в поединке, не встречались.
А.С. Что,
кроме шуток, вымпелы бросал? Я думал, это легенда.
Н.Г. Нет,
это не легенда, так и было. В самый центр аэродрома вымпелом попадал. «Вызываю
в такое-то время, в таком-то районе, один на один». Ни один не согласился. В
общем-то, понятно — зачем им это нужно? Он в групповом бою, что его «команда»
затеет, заберется повыше и будет отбившихся сшибать. А «один на один» результат
совершенно непредсказуемый, тем более немцы знали, что для маневренного боя с
такими ведущими советскими асами, как Сафонов, подготовка у них недостаточна. Я
же говорил, немцы вели войну очень расчетливо.
А.С. Вы
сказали, что случай с Хартманом надо рассматривать с двух позиций, а какая
вторая?
Н.Г.
Вторая. Покрышкин не на свободной охоте, а сопровождает ударные самолеты
(бомбардировщики или штурмовики) или район прикрывает. Покрышкин ведь всю войну
во фронтовой авиации провоевал, а они на охоту не часто летали. Обычно — на
прикрытие района или на сопровождение бомбардировщиков. И, как ты понимаешь, элитный
гвардейский полк — полк Покрышкина — абы кого прикрывать не пошлют и на
второстепенное направление не поставят, наверняка поставят туда, где главный
удар наносится. Так вот, в случае «Покрышкин прикрывает «бомберы», Хартман был
ОБЯЗАН атаковать. Не Покрышкина, конечно, а бомбардировщики. Другое дело, что
безнаказанно сбивать бомбардировщики Покрышкин просто не дал бы. Здесь,
конечно, убегать Хартман не имел права. Могло быть и так — Покрышкин прикрывает
район, а Хартман должен район расчистить для действия своих ударных самолетов.
В этом случае тоже никуда не денешься — надо драться, убегать нельзя. Здесь,
если Покрышкина боем не связать, то он «бомберы» в клочья порвет, что Покрышкин
очень часто и делал. Так что все надо рассматривать в зависимости от ситуации»23.
Могут
сказать, что все же Хартман, пусть и трусливо-бандитским способом, но сбил
очень много наших летчиков, и неважно, как именно называется этот способ, ведь
на войне важен результат. Это так. Но давайте задумаемся над результатом побед
Хартмана.
Представим,
что полк Ил-2 под прикрытием полка Ла-7 полетел штурмовать станцию разгрузки
немецкой дивизии. А эскадрилья Хартмана с помощью своей «формулы» без потерь
сбила у прикрытия 10 наших истребителей или пусть даже всех. Формально это
достижение. А фактически? Полк штурмовиков на станции превратит в груды
кровавого мяса полк немецкой пехоты. А то, что наши истребители понесли потери,
— так ведь война без потерь не бывает, а истребители и предназначены для того,
чтобы своей ценой защитить бомбардировщики. А вот если бы Хартман пусть и ценою
потерь своей эскадрильи и, не трогая ни одного нашего истребителя, сбил все
Ил-2, то полк немецкой пехоты был бы жив, а полк Ла-7 стал бы никому не нужен
без бомбардировщиков.
Война
ведь не спорт, тут нужна одна Победа на всех, а не голы, очки, секунды у
каждого.
С какой
стороны ни глянь — хоть с военной, хоть с моральной — не был Хартман ни рыцарем
в полном смысле этого слова, ни спортсменом. Трусливый бандит, хотя и
выдающийся. Не орел, а гриф-стервятник.
Мастер газовых атак
На этом
можно было бы и закончить рассказ об этом рыцаре Рейха, если бы этот подонок не
нагородил кучу мерзостей о нас и нашей армии. Его, видите ли, в плену после
войны заставили работать, и эта тварь выплеснула тонны лжи на наших отцов. Поэтому
и возникла у меня мысль рассмотреть еще один его подвиг — побег из советского
плена.
Я приведу
очень длинную цитату из книги, описывающую пленение и побег рыцаря Рейха, и в
ней выделю слова, которые попрошу вас отметить в памяти:
«Истребитель
легко сел и со скрежетом пробороздил землю. Сейчас Эрих отсюда уберется. Он
отстегнул парашют и приготовился покинуть исковерканную машину. Нагнувшись к
приборной панели, он начал отвинчивать бортовые часы. Строгий приказ требовал,
чтобы все пилоты, пережившие аварийную посадку, забирали с собой этот ценный
прибор. Бортовых часов не хватало.
Сражаясь
с заржавевшими винтами, держащими часы, Эрих почувствовал, как его оставляет
напряжение боя. «Проклятье, Эрих. Ты сегодня даже не позавтракал». Он оборвал
монолог, так как краем глаза уловил какое-то движение сквозь запыленное стекло.
Показался немецкий грузовик. Он почувствовал облегчение. Он не знал, как далеко
пролетел на запад до посадки на брюхо, но германский грузовик узнал
безошибочно. О пилотах Люфтваффе, которые совершали посадку на русской
территории, мало кто слышал снова. Он возобновил борьбу с часами и поднял
голову, только когда скрипнули тормоза. То, что он увидел, его перепугало.
Два
огромных солдата, выпрыгнувшие из кузова грузовика, были одеты в странную
форму. Германские пехотинцы носили серо-зеленые мундиры. Мундиры этих солдат
были желто-серыми.
Когда эти
люди повернулись к разбившемуся истребителю, Эриха пробрал мороз, едва он
увидел их лица. Это были азиаты.
Русские
захватили германский грузовик и сейчас собирались прихватить и немецкого
летчика. Эрих покрылся холодным потом, когда двое русских приблизились. Если он
попытается бежать, они его пристрелят. Единственный выход — оставаться на
месте. Он может притвориться раненым. Он попытается убедить их, что получил
контузию во время вынужденной посадки.
Он
притворился потерявшим сознание, когда русские вспрыгнули на крыло и заглянули
в кабину. Один из них просунул ему руки под мышки и попытался вытащить Эриха
наружу. От русских отвратительно воняло. Эрих вскрикнул, как от боли, и
продолжал кричать и всхлипывать. Русский отпустил его.
Два
человека о чем-то переговорили между собой, потом обратились к Эриху.
«Камрад,
камрад. Война финиш. Гитлер капут. Не волнуйся».
«Я
ранен», — простонал Белокурый Рыцарь, показывая правой рукой на живот. Потом он
прижал к животу обе руки. Через прикрытые веки он увидел, что уловка удалась.
Русские
осторожно помогли ему выбраться из кокпита. Эрих стонал и всхлипывал, как
настоящий актер. Он опустился на землю, словно ноги не держали его. Русские
побежали к грузовику, сняли старый навес и положили «раненого» пилота на
сложенный брезент. Они потащили его в кузов, как кучу мокрого белья, и
осторожно подняли в кузов.
Солдаты
пытались заговорить с Эрихом и держались достаточно дружелюбно. Они
торжествовали, так как эта ночь принесла им большую победу. Эрих продолжал
постанывать и хвататься за живот. Встревоженные русские, которые не могли унять
его боль, привезли его в свой штаб в соседнюю деревню.
Появился
доктор. Он знал несколько немецких слов и попытался провести осмотр. От доктора
пахло одеколоном. Каждый раз, когда он дотрагивался до Эриха, тот вскрикивал.
Поверил даже доктор. Схватившие его солдаты принесли несколько яблок. Эрих
сделал вид, что заставляет себя есть. Затем он снова вскрикнул, словно все его
тело пронизала ужасная боль после того, как он проглотил несколько кусочков
яблока. Этот театр продолжался два часа. Затем те же самые два солдата положили
его на брезент и понесли обратно к грузовику.Так как они направились на восток,
дальше в русский тыл, Эрих понял, что ему нужно смываться. И как можно скорее.
Иначе он проведет весь остаток войны в советском плену. Он оценил ситуацию.
Грузовик уже проехал 2 мили вглубь русской территории. Один солдат сидел за
рулем, второй находился в кузове, охраняя раненого немецкого пленного. Мысли
Эриха мчались галопом. Но тут на западе показался характерный силуэт
пикировщика Ju-87.
Немецкий
пикировщик пролетел низко над землей. Грузовик затормозил и едва не свалился в
канаву. Часовой в кузове испуганно уставился в небо. Тут Эрих вскочил на ноги и
ударил его кулаком. Часовой ударился головой о кабину и рухнул на дно кузова.
Откинув
задний борт, Эрих выпрыгнул в поле, заросшее высокими подсолнухами, по которому
шла дорога. Как только он нырнул в заросли, скрип тормозов показал ему, что
бегство замечено. Пригнувшись, он побежал дальше в поле. Эрих слышал треск
винтовочных выстрелов и свист пуль над головой»195.
Тупые
американцы заглотили эту байку, а мы давайте сэкономим время на обсуждении
того, брехня это или нет. Зададимся вопросом — это брехня выдумана от начала до
конца или канва у нее реальна?
Думаю, что
рассказ точен за исключением некоторых деталей, которые мы попробуем выяснить.
Ведь Хартману пришлось рассказывать его сотни раз командирам и товарищам, и
если бы он его выдумал полностью, то обязательно бы запутался.
Попутно
отметим, что обязательным снаряжением немецкого летчика был пистолет, а летчики
имеют сверхбыструю реакцию. Наших солдат было всего двое с винтовками —
оружием, хорошим для боя на больших расстояниях. Пистолет Хартмана в этой
ситуации имел преимущество: пулю большего останавливающего эффекта и
скорострельность. Пока каждый из солдат сделал бы по выстрелу, Хартман сделал
бы по ним 8 выстрелов из своего «вальтера». Но лицом к лицу с противником он не
дерется, и к тому, что мы о нем уже знаем, этот эпизод ничего нового не
добавил.
Теперь
давайте подчистим мелкую брехню, которая прикрывает главную.
«Азиаты»
с Хартманом говорят по-немецки?
Советские
солдаты на третьем году войны называют фашистского летчика товарищем?! Азиаты,
как и русские (или русские, как азиаты?), очень много работ считают лишними, и
их принцип — никогда не делать лишней работы. А здесь они кладут Хартмана на
брезент и так грузят в кузов из человеколюбия к фашисту?
Давайте
подробнее об этой операции. Грузят тело человека в кузов так. Берут его под
мышки и тащат до борта, затем, захватив одной рукой под руку, а другой под
промежность, рывком поднимают, чтобы он лег на пол кузова или на борт (если его
лень открыть) центром тяжести (на живот), а после этого забрасывают в кузов его
ноги. Готово!
Теперь
посмотрите на технологию, предложенную Хартманом. Если человека положить на
брезент и поднять за оба конца полотнища, то тело сложится и получится что-то
вроде мешка с центром тяжести в самом низу. Как такой мешок поднять на
платформу кузова? Это надо, как штангисту, руки с краем полотнища поднимать
вверх, что страшно неудобно, а для азиатов, которые обычно ниже европейцев, и
невозможно. Значит, одному надо лезть в кузов, становиться на колени и
попытаться захватить свой край полотнища, встать с ним и потом практически
самому (второму надо поддерживать свой край) втягивать тело в кузов. Чтобы
азиаты (да и русские) делали такую дурную работу, требуются очень веские
основания и не те, о которых сказал Хартман.
У
человека около 5 литров крови, когда он ранен — она вытекает, одежда и руки,
которыми он зажимает рану, окрашиваются кровью. У Хартмана крови не было, и все
поверили, что он ранен?!
Чему
поверил доктор, не видя ни крови, ни гематом? Или этот доктор за 2 года войны
симулянтов не видел и поверил в какое-то необычное ранение? Хартман кричал от
боли, а доктор ему даже морфия не впрыснул?
Короче,
вся эта байка с ранением и с тем, что в нее поверили, шита белыми нитками.
Но
остается факт — солдаты, видя, что перед ними крепкий мускулистый мужик, не
приняли никаких мер безопасности — не связали его. Да, он стонал и делал вид,
что не держится на ногах. Но ведь без крови и следов контузии это должно было
вызвать еще большее подозрение, тем более у «азиатов». Да они бы его связали по
рукам и ногам и еще бы для верности стукнули прикладом по «тыкве». А вместо
этого солдат оставался в кузове с Хартманом один на один. При езде в пустом
кузове по проселкам ничего, в том числе и винтовку, держать в руках невозможно
— ими нужно держаться за борта, чтобы тебя не бросало по кузову. Почему этот солдат
и без оружия не боялся, что Хартман на него нападет? Не боятся только тогда,
когда чувствуют свое огромное преимущество, но физического преимущества не
было, а криками о боли «азиатов» (и именно их), повторяю, не обмануть. Остается
одно — солдаты презирали Хартмана до такой степени, что потеряли осторожность и
перестали бояться.
Все
сомнения сводятся к одному вопросу — что Хартман сделал такого, что вызвал
презрение, превысившее чувство самосохранения? Валялся в ногах, плакал,
унижался, кричал: «Гитлер капут, камрады»? Наверное, но вряд ли бы «азиаты»
слишком поверили и этому.
Версию о
том, что произошло, мне подсказал следующий факт. Во всей биографии Хартмана он
ни разу не затрагивает тему запаха, хотя был он в разных местах и в разных
обстоятельствах. А в эпизоде своего плена он дважды вспоминает (спустя
десятилетия) о запахах. Причем, если в первом случае, допустим, он просто хотел
оскорбить солдат, то почему он держит в памяти, что от врача пахло не
карболкой, а одеколоном?
Не знаю,
прав ли я, но думаю, Хартману вбились в голову запахи оттого, что на протяжении
всего этого события его преследовал какой-то запах, о котором он и говорить не
может, и забыть его не в состоянии. Не имея возможности говорить об этом
запахе, он говорит о других.
Давайте сведем
вместе такие обстоятельства:
— врач не
оказывает никакой помощи ценному «языку», офицеру;
— солдаты
таскают его на брезенте, вместо того чтобы, подхватив под промежность, вбросить
в кузов;
— его
преследовал какой-то запах;
— о себе
сказал, что его грузили, «как кучу мокрого белья», хотя белье никогда на
брезенте не носят, откуда эта ассоциация — «мокрого»?
— солдаты
презирали его до потери чувства осторожности;
— он
описывает всех, как очень ласковых к нему, заклятому врагу, — способ убедить
всех в том, что к нему не было презрения;
— он
зачем-то счел нужным вспомнить, что не завтракал.
Достаточно
много вопросов, чтобы не попытаться объединить их одним ответом. Он такой.
Когда Хартман неожиданно для себя увидел, что из грузовика выходят советские
солдаты, то от страха с ним приключилась «медвежья болезнь». Думаю, что во
фронтовых условиях это не столь уж редкое явление, хотя оно и не сильно
украшает белокурого рыцаря Рейха. Во всяком случае, надо признать, что и эта
тевтонская хитрость ему удалась. Счастливчик!
* * *
Возникает
вопрос: почему немецкая пропаганда назначила в «герои» именно Хартмана? Думаю,
что он подходил по внешним данным для ведомства Геббельса. Ведь что в тот
момент требовалось? Нужно было, чтобы тысячи молодых немцев сели в самолеты и
храбро ринулись на русских, нужен был пример того, что это не так уж и трудно,
что русских можно бить пачками. Для примера нужен был молодой немец и, само
собой, фотогеничный. Хартман подходил идеально.
Судя по
всему, пропагандисты готовили нескольких «героев», но те слишком ответственно
подошли к этому делу и погибли. Скажем, в Курской битве погиб Г. Штрассель, 25
лет. С начала войны по конец 1942 года у него при 150 боевых вылетах было 14
побед. Но перед Курской битвой из него явно начали делать героя: в июне 1943
года ему записали 18 побед, а с начала битвы — с 5 по 8 июля — ему записали 30
побед и довели счет до 67. (У Хартмана на 5 июля 1943 года числилось 15 побед с
ноября 1942 года.) Поэтому не исключено, что Штрассель стал бы «лучшим асом
мира», если бы его карьеру 8 июля не прервал капитан Силуков196.
Свято
место не бывает пусто, и героем начали делать Хартмана, разрешая этому трусу
приписывать себе неимоверное количество побед.
* Рудольф
Мюллер, оберфельдфебель, кавалер Рыцарского Креста, 94 победы, сбит 19.04.1943
года под Мурманском Николаем Бокием, взят в плен.
* Точно так
же они ограбили и Руделя.
